Несмотря на то, что направление отыскалось, силы вздумали помаленьку меня оставить. Освещая дорогу только крохотным огоньком трофейной, прокурорской, сигареты, шагал, покачиваясь, и на визгливо юркающие время от времени силуэты ругался коротко. Бежавшая часть собачьего авангарда, видимо, не до конца лишилась рассудка, потому как шавки, почему-то не желая покидать «насиженное» место, таились, а при моем приближении шорохами вдоль стен возвращались назад. Приходилось оглядываться, не заходят ли из-за спины? Но понуро прижатые хвосты утекали в черноту, к мясу ли, от беды ли, но виноватые, опечаленные собственной трусостью. Я, честно говоря, собак всегда недолюбливал именно из-за таких вот поджатых хвостов и бессмысленности атаки, если такая предпринималась. Или боялся. Теперь уже сам в себе не уверен, особенно когда, перекосившись, ощупью приходилось разминать очередной приступ боли в родных бубенцах.
Много чего произошло с утра, тем паче, что по моим прикидкам, которым соответствовал электронный циферблат, время только-только подбиралось к девяти. В обычной жизни люди едва успели приступить к работе, а я уже размечтался об отпуске, поскольку усталость навалилась горбом Квазимодо, а ноги приходилось волочить. Пятно света, как и полагалось ему, постепенно становилось ярче, уже можно стало разглядеть стены, рельсы, стежки пуха вдоль них. Сами собой исчезли разорванные трупы, а вонь стала более приемлемой, человечней как-то. Вроде привокзального сортира.
И ещё раньше, до того как передо мной возникла торпеда электровоза с веселым прожектором на лбу, я уже ускорил ритм передвижения в надежде увидеть людей. Не знал, что меня ожидает, плохой, хорошей ли (что вряд ли) будет встреча, но рад был любой, потому что арка тоннеля и мертвецы на каждом шагу стали невыносимыми. Что скрывать? Этим утром меня здесь чуть не расстреляли и чуть не загрызли. Если будет продолжаться подобным образом, то вряд ли дотяну до вечера. А хотелось бы… До электровоза, до прожектора, до родного запаха человечьих испражнений оставалось менее сотни метров. Всё это надвигалось на меня, бодая потолок, как антипод Бегемоту, гиппопотамистая цивилизация с новостями и анекдотами, с живыми, свободными людьми, с маленькими проблемками и вспышками радости. С тем, по чему я соскучился.
Хотя, если судить по тому, что со мной произошло за последние несколько часов, начиная с неудачной попытки зайти в магазин, в последний момент поезд должен был тронуться, показав зад опоздавшему пассажиру. И я искренне удивился, когда этого не произошло. Больше меня удивилась только плешивая шавка, уютно устроившаяся на диванчике вагона метро. Обиженно тявкнув, она тут же шмыгнула под скамью и встревожено высунула из-под неё нос. Но, заскочив в открытые двери, оглядев пустой, равномерно мигающий люминисцентом, вагон, я был в таком блаженном расположении духа, что не стал её даже пинать, обошелся жизнерадостным матом.
Шлепая по желтым лужицам, распахнул двери ещё одни, и вновь пустое мерцание навстречу. Не успел я податься отчаянию, как первые проблески разумной жизни обнаружились в конце вагона. От неожиданности моя челюсть непроизвольно заняла самое нижнее положение, на которое была способна.
Знаете, после всех этих трах-бах, пожульканой, покорной толпы, после бесконечной очереди мертвечины в тоннели как-то непривычно было увидеть равномерно двигающуюся задницу между покорно раздвинутых ножек. Наверху – вымирающий город, на станции зверствует Гусев, а эта, с позволения сказать, молодежь, как ни в чем не бывало, развлекается в меру своих способностей. Разглядев, что их не двое, а трое, я не спешил закрывать челюсть. Рядом с упорным барахтаньем, ослепляла сквозь мерцание полностью обнаженная девица, не то апатично ждущая своей очереди, не то просто так присевшая покурить.
Причем троица абсолютно не отреагировала на моё появление. Девица, правда, вытянула трубочкой губки и выпустила пару дымовых колец, со словами:
- Не уходи далеко, зайчик. Или Лешке скажи, пусть подваливает, прощаю…
То, что они вдрызг пьяны, мне стало ясно, когда третий вагон распахнул свои двери. Сразу у входа, в синюшных проблесках света, разворошив блузу, мял грудь длинноволосой парень в черной бандане и с вытатуированным от плеча до локтя драконом. Напарница не оставалась в долгу и ритмично дергала у него в ширинке. Напротив мирно посапывал ещё один обитатель поезда, поджав к животу колени и свесив с лавки руку с разбухшими венами. Жгут валялся непосредственно тут же, прямо под рукой. Осторожно, как по битому стеклу, я семенил вдоль копошащихся тел, так или иначе доставляющих себе удовольствие. Парнишка, положив руки за голову, снисходительно разрешал подпрыгивать на себе миниатюрной милашке. Другой мечтал о чем-то, посасывая из двухлитровой бутылки пиво через трубочку. Это занятие, видимо, ему надоело настолько, что когда я отобрал пиво, он попросту этого не заметил.
Теплый хмельной напиток потек по подбородку, когда я, расставив ноги, стоял посреди вакханалии, превратившись в памятник, пока обильные глотки проникали в меня, осознавшего, что пить – это здорово, пить – это классно, имидж, как говорится, ничто. Влив в себя залпом чуть ли не литр, согнулся в приступе кашля, поскольку во рту появилась обильная слюна.
- Не харкай здесь, иди в последний, - кто-то дружелюбно похлопал по плечу и, заранее расстегивая брюки, сам последовал своему совету, исчезнув в дверях, через которые я недавно вошёл.
Едва справившись с кашлем, вынужден был отбиваться от некого небольшого существа, ринувшегося ко мне, упавшему на колени и что-то искавшему лицом пониже пупка. Когда я оттолкнул эту, как оказалось при следующей вспышке света, брюнетку, она с ухмылкой повалилась на пол и тут же заснула, забыв стереть ухмылку с лица. Притопывая ножкой, причем единственной, на которую был натянут чулок, ещё одна девчонка меланхолично стучало кулачком по стеклу сведенных створок, приговаривая:
- Жук открывай. Открывай, Жук. Меня счас стошнит.
Причем на стекле была надпись «Не стучать». Тем не менее, дверь внезапно повиновалась, с шипением расступаясь перед девицей. Механический голос сообщил ей и всем остальным:
- Желающие – на прогулку. Подышите минут десять. Помните о собачках. Двери закрываются автоматически. Десять минут. Иначе попретесь через последний. Есть желающие на воздух?
Голос был немного гундосым и ехидным, несмотря на свою механичность. Какой к черту воздух в тоннеле? Однако своя логика тут присутствовала. В вагонах было душновато, если кондиционеры и работали, то не в полную силу. И подобные «прогулки» были полезны хотя бы тем, что проветривали «помещение» через зевы дверей. Немногие засобирались «освежиться», пара парней выскочили вслед за девчонкой, продолжая затянувшийся спор, закурили, словно пассажиры поезда дальнего следования, улучившие минутку постоять на перроне. Хотя узковатый он у них получился. До стенки тоннеля пара мелких шагов – не больше.
Остальные не прерывали своих занятий. Пили, спали, целовались, сношались… Во мне мимоходом, как это только он может делать, на короткое время встрепенулся писатель. Словно раскрытые двери и его освежили. В основном это существо дремлет где-то внутри организма, иногда засыпает накрепко, иногда тревожно ворочается с бока на бок. Это что-то дополнительное, как второй аппендикс, как совесть, которую никто никогда не видел. Та самая, что молчит-молчит, а в неподходящий момент вдруг да стукнет кулаком по своей маленькой ладошке, да так, что кровь льнет к щекам.
Писатель так же просыпается внезапно, бодрый до отвращения. И не в мозгах он, не в черепе, а именно где-то внутри всего существования, потому что во время пробуждения внутренности рефлекторно реагируют, ведут себя не так, как обычно: мышцы живота непроизвольно сжимаются, нервные окончания, подобно току по проводам, разгоняют кровь по сосудам до такой степени, что пересыхает в горле, искажается общая картина реальности, обостряются все чувства, сосредоточенные на конкретной задаче, пальцы покалывает, они чешутся, и будут чесаться до тех пор, пока не занять их работой. Иногда мне страшно о того, что пальцы в такие моменты несколько опережают развитие мысли, просто игнорируют рассудок, словно наперед знают, что он им прикажет.
Вот и сейчас, руки непроизвольно сжимают и разжимают пластиковую бутылку с недопитым пивом, мышцы напряжены, а в голове разворачивается абсолютно ненужная мне сейчас цепь рассуждений. Которая началась от единственного слова, беря за аксиому, что я употребил его правильно, не ради выпендрежа, а со смыслом и значением. Я не ханжа, мне ли делать «фи», наоборот, я даже доволен, что люди, спрятавшиеся в поезде подземки, проводят время в своё удовольствие. Единственное, что не приемлю – это американизацию русского языка, достаточно насыщенного оттенками, чтобы суметь назвать все вещи своими именами. Ведь разница между словами, между их значением достаточно огромна, как в милицейском протоколе. «Акт по обоюдному согласию» и «изнасилование» вещи различные по своей сути. Ну не люблю я слово «трахаться»! Скудный американский язык кинофильмов, наводнивших экраны, предполагает и скудный перевод.
Это слово для меня не признак раскрепощенности, не альтернатива мату, а созвучно нашему «трах-бабах», «трахнуть по башке!», как мы говорили раньше, пока те самые киношки не заговорили с экранов. Это так по-русски: сидели, пили, потом ни с того ни с сего один другому взял да и трахнул промеж глаз. В корне этого слова некая необузданная неумелость, неопытность, безрассудность. Трахаются только малолетки, управляемые гормонами и энергией, не находящей себе выхода, заманенные в западню этого слова дворовыми разговорчиками, скукой и элементами самоутверждения.
Мы с Лариской – тому пример. От той «жаркой» баньки, когда она явилась ко мне, как говориться, во всей красе, до последнего энергичного поспешного акта прошло меньше года, но мне хватило прочувствовать, проклассифицировать варианты наших отношений. От того самого неумелого траханья, через осмысленное совокупление, прерываемое на сношение по необходимости, добраться-таки к попыткам сладостного соития, настолько рассудительного, насколько и необузданного. Но та «баня» с ней для меня никогда не повторялась. Это было что-то вроде апельсина среди кислых, а местами – спелых, яблок. Как искусно ограненный алмаз среди своих необработанных сородичей.
Баня – вообще была нашей с мамой гордостью. Мы решили построить её, как только до частного сектора постепенно начала проникать цивилизация. Два три фонаря, теплотрасса, водопровод. Раньше мы таскали воду из колонки, что стояла на углу нашей Бутовской и 2-м Крирпичным. Зимой грузили фляги на санки, и волокли от обледенелого нароста вокруг металлического столбика с рычагом до крыльца, заволакивали через сени на кухню свой недельный запас, экономно мыли посуду над рукомойником, использованную ведром выливали в определенном месте на огороде. Летом же можно было и ведрами натаскать по мере надобности. А поскольку, если дождика нет, поливать грядки нужно было хотя бы раз в день, то и без всяких специальных снарядов к тринадцати годам моим бицепсам мог позавидовать, если не Ван Дамм, то Саня Крепкий из 9-го «А». Добавить к этому традиционную подготовку к отопительному сезону, когда за вечер нужно закидать машину угля в сарай, а то за ночь соседи растащат, да напилку и расколку чурок – будущих дров, да круглый год помои поросятам, вот оно – то самое, за что терапевт военкоматовский, пробормотав: «В спецназ, батенька», взмахом авторучки определил мою дальнейшую судьбину.
Баню мы осилили за два года: печь – за половину свиной тушки к Новому году, то есть, когда хряк подрастет – сварил нам сосед. Имея дома сварочный аппарат, он вообще не особо надрывался в поисках работы, свой бутыль самогона да плотную закуску имел через день. Да и работал на совесть. Знатная получилась каменка. С тремя поддавалами. Позже я под каждым держал по тазику. В одно – кипяток с мятой, во второе – настоянные березовые листья, в третье – круто заваренные пихтовые смолистые лапы. Какой был дух! Если бы в раю было так, я бы всю жизнь провел праведником. А в аду теперь эти убогие котлы и сковородки после баньки моей на Бутовской – тьфу и начхать.
Выслушивая мамкины «угля и дров до весны не хватит», я всю зиму блаженствовал, испробовав на себе разнообразные оттенки жара, доходило, что париться приходилось в верхонках, а на голову – вязаную шапку, чтобы уши не расплавились. А самое смешное – в апреле нам дали квартиру. Бабка, как только мать мной забеременела, поставила её на очередь, а пятнадцать лет ожидания – не предел. Бабка, правда, переехала на кладбище, когда меня в первый класс собирали, потому понадобилась ещё кое-какая возня по поводу определения количества причитающихся нам комнат, но в июне мы погрузили скудную мебелишку и переехали. Дом же пытались продать, но как-то не получилось, а огород прокормил нас и в очередной раз. Зимой за домом приходилось следить, протапливать, кормить барбоса, хорошо хоть с поросятами закончили. Угадайте, кому их с малолетства колоть доводилось? Главное, соседей собрать, зажать её, хрюшку в угол, распять и аккуратно, одним движением, через сало в сердце по рукоятку…
Лариску привёл тогда Саня. Нашёл меня в школе, предупредил, что будет по делу, и, как заведено, я заранее сбегал на 1-й Кирпичный к Тольке Крякину, прикупил два пузыря… Время было такое – царствие Мишки Меченного, которому, по моей версии, Райка раскаленной кочергой лысину прижгла, чтоб не пил. Приходилось все места знать, где за двацатку… У Крякиных она, родимая, почему-то никогда не переводилась.
И баньку заранее натопил, не знал же…, что не один припрётся. Посидим, думал, перетрем и - в топку! А тут на тебе: телка с базаром. Не понравилась мне затея. Ох, не понравилась. Так и сказал. Крепс надулся, послал баню на три буквы и ещё за пузырем пошёл. А я на Лариску пялился и по дерзости своей предложил мою баньку испробовать. Здесь дело такое – что-то типа проверки на вшивость. Столько тут теперь всякой шушеры перебывало с растопыром и с наколками во всё пузо, а как до третьего поддавала дойдешь, когда ни к стене, ни к потолку не прикоснуться, всё одно, что к раскаленному железу – их как ветром сдувает. А она согласилась.
Но то ли не поняла, что после меня, то ли прикинулась, что не поняла, и только я успел из шланга ледяной полок окатить, слышу возню в предбаннике. Решил, что Санек передумал, выглянул и… пропал нафиг. Она уже с бедер трусики стягивала. Ну не знал я! Откуда мог знать, что у них там, в интернате, помыться за счастье? Не под душем прохладным на цементном полу, а в тепле, по-цивильному, со смаком, в распар. И что для Лариски неутерпеж – дело последнее. Всё равно, что голодному краюху предложить после того, как сам поешь. И пришлось мне глотать слюну, с нитью сожаления наблюдать, как тает в её роскошных темных волосах дефицитный шампунь, млеть от созерцания розовеющей плоти, охать от брызг, когда шлангом по стенам, а она хохочет. И это озорное подмигивание: «Попаришь?» И веничек тот березовой по лопаткам, по пояснице... И с мятой парок, и с пОтом хлестать. И листочек на ягодице. А как она ножками, обжигаясь, перебирала, словно плыла, повизгивая. И красная вся. И я – свекольный. И на спине уже, груди ладонями сжаты. И пихтовым тогда. А ковшик рука не терпит. Живот её мраморный листьями окроплен, и вжимается от жаркой волны. А плоть моя – в столб. И если до этого в руках словно вата, то теперь током по жилам кровью вскипающей, и ноги её белоснежные в потолок ступнями. И я уже там, раздираю во вскрики. Как сердце выдержало?! Не порвалось от жары? А выскочил в сумерки, едва к косяку прислониться успел. Дышу часто-часто, в грудной клетке, словно камни по транспортерной ленте, сердчишко стук-стук. И закат, как драконий глаз из-за забора. А она уже полотенцем обвязалась. Подхватил и в дом, на руках, прижимая к груди. А там Санька Крепс чуть не расплескал третью, выпучившись, пораженный… И в интернат за опоздание ей дорога на сегодня заказана. Так что завтра. Всё завтра. Будет ли оно? Кому до него сейчас?
Такая вот любовь, блин, ребятки. Ну наливайте ещё, чего держим? Ничего, что к вам подсел? Вы давно тут? А главный кто? Оно и понятно. На то и Жук, чтобы быть главным. В каком он? В первом, у кабины? Грамотно. И вообще всё у вас грамотно. Распределено. Два последних – отхожий и для особо стеснительных извращенцев. Следующий – секс в большом городе. Тут пьют, нюхают и колятся, дальше что? Спальный? Как я не догадался?! А первый за ним? Он и есть? Замечательно. Как кто? Прокурор, не видишь? Представь, иду сейчас, как черная ворона, среди голых. А всем наплевать. И вам? Вот и славно. Ну чё, дернули, мужики? Спасибо, что налили. Я вам больше скажу. Было время, это я всех поил. Как с матерью поругался… А чего? Возраст дурацкий? Сами-то пацаны ещё… Короче, за то чтобы у нас всё было и нам за это ничего не было! Фу-х, наверное, сотый, так сказать, юбилейный раз пью за это. Ушёл я тогда на Бутовскую, в квартире появлялся… так, иногда, пожрать, помочь чего, да деньжат перехватить, если у матери были. Но чаще не было.
Матушка моя всю жизнь слесарям инструмент выдавала, и сама могла обточить, если что чего. В токарном цеху работала. И на полках у неё всегда порядок. И дома всё по полочкам, не положи, куда захотел. А на Бутовской – старый диван, три табуретки, шифоньер я сам сколотил, столик какой-никакой. Срубил шиповник высохший. Скамейку над пеньком соорудил. Потом, конечно пообзавелся хозяйством. Магнитофон купил, кресло, уголок даже кухонный. Жениться собрался. На Лариске, на ком ещё? Вот вам ещё жить, наверное, так что про баб многое узнать предстоит. При желании они из нас веревки вить могут. Думаете, нужен мне был тот кухонный уголок?
Лариска ошеломительной стервой была. Хотя её понимаю. Ну, куда ей со своего интерната бежать? Ни кола, ни двора. А тут как бы крыша над головой, твердый мужик под боком, деньжата, друзья-подруги, веселье без оглядки. Свекровь, правда, иногда приходит, нудит. Так глазки долу: «Хорошо, мама», «Спасибо, мама», «Постараюсь, мама», та и успокоена. А морковку сажать, да картошку окучивать – тут особо ума не надо. И всё своё, с огорода. И что для этого? Ничего. Раздеться, когда захочется, да интернат подальше послать. Единственное, что тяготит – мужик возьмёт, да другую полюбит. Забеременеть, женить, привязать. Оно вроде правильно и ничего, что рано, что разрешение городской администрации требуется, тем более никто не против.
А с другой стороны, раз на вольные хлеба вышла, себе можно и по лучше что-либо подобрать. Ни в кинозвезды, конечно, но… Вот у Крякиных, например, и дом в два этажа, и «Жигули» в гараже, и второй строить начали. Толик на права сдаёт. Свекровь в огороде, тесть – кооператор, телевизор – цветной. А тут ещё вся эта заваруха с Олечкой. И Треску убили. Да чего тут, ребятки. Как есть. На мёртвое озеро привезли, на голые тополя полюбовались, руки за спиной связали, поизголялись, что почём вызнали, аккуратно ножичком в сердце, по рукоятку, как тут свинью. И в воду бултых. А за что? Как говориться, были обстоятельства. Они мне тогда сразу не понравились, обстоятельства эти. И всему виной как раз Лариска.
Только что вам? Много будете знать, дальше помните… Так что нальём ещё по одной, если не жалко. Завались? Чудеса! Раньше приходилось по закаулкам очкариков трясти, по рублям на неё, родимую, собирать, а сейчас пей сколько влезет! Кто благодетель-то? Ах, понял. Конечно, Жук. А свидится с ним можно? Само собой. Давайте, за его здоровье. Хороший, видать, человек. Думал, грохнут меня здесь или ещё чего. А тут – коммунизм какой-то. Почти. Выбирай, совокупляйся, пей, улетай с иглы. Только, пацаны… Ну ладно, с понятиями… Мужики. Не обижайтесь, как-то неправильно это. Не укладывается у меня. Не последний ведь день живём? А? Ну, если Жук говорит – последний, может так оно и есть. Давай за него! И, пожалуй, хватит. Пока. Знаете, ещё что скажу. Этот ваш поезд… самый поездатый. А то сил уже не оставалось, а теперь вновь, как огурчик. Спасибо вам… люди.
А вот это ты сгоряча сказал, не подумавши! Прямо Баба Яга какая-то: напоили, накормили, в баньке попарили, теперь за расспросы. Хотя… возможно и по понятиям это. Сам виноват, заинтриговал. Да и честно? Я ведь никому ещё про это не рассказывал, только бумаге как-то доверил сюжет по юности. Так тот рассказ и валялся где-то на дне пыльного чемодана. Публиковать его я не собирался, а если напечатаю где, то только потому, что живой остался и от радости слегка сбрендил. А вам, так и быть, почти наизусть да и выложу детективчик. Всё одно, сами сказали, что последние дни вам отпущены.
Да и правильно! Куда теперь торопиться? Есть, правда, одно дельце, но видно судьбе так угодно подзадержаться здесь. От добра, как говорится, на свои оставшиеся девяносто приключений не ищут. Ох, если бы я раньше это понимал!
История же проста до банальности. Но вам, как и читателям будущим, если тисну рассказик в печать, кое что о начале девяностых разжевать треба.
Итак, жил-был….
Немає коментарів:
Дописати коментар